Сионист (рассказ)

Когда я был маленький, родители говорили непонятно. Потрясая перед папиным лицом авоськой гнилой картошки, мама спрашивала:
– Что ты тут, поц ин тухес*, купил?
– Что такое “поц ин тухес”? – встревал я.
– Ну, это… – смущённо тянула мама, – вроде “дорогой человек”.
– Как Брежнев?
– Ой, вей! – хваталась она за сердце. – Кто тебе это сказал?
– Папа.
Отец ухмылялся.
– Чему ты ухмыляешься? Если этот шлемазал*, где-то скажет…
– А что такое “шлемазал”? – тут же спрашивал я.
Мама нервно гладила меня по волосам.
– Это… такой мальчик…
– Толковый, – подсказывал папа.
– Молчи, лучше посмотри, какой дрек* ты принёс!
Авоська летела в раковину.
– А что такое “дрек”, мама?
– Он называет это картошкой!.. Что тут выберешь?! Гурништ*!
– А “гурништ”?
– Твой отец!
Я путался.

– Так, мы будем кушать дрек?
– Да, благодаря этому поц ин тухесу.
– Брежневу?!
И мама хваталась за голову.
– Я сойду с ума! Если этот шлемазал…
– Толковый мальчик! – подсказывал папа.
– Если этот… толковый мальчик где-то брякнет. Ты понимаешь, что с нами сделает Советская власть?
Папа понимал.
Его любимой присказкой было: “Советская власть плюс электрификация всей страны!”
Он говорил это, когда гас свет и тухли спички, когда глохла машина и трещал телевизор, перегорал пылесос и пробки, когда стиральная машина билась током, а посуда об пол. В общем, сотню раз на день.

– А что такое элек-три-фи-кация? – с трудом выговаривал я.
– Лампочка Ильича, чтоб он был нам в гробу вечно живой! – отвечал папа. И мне представлялся дедушка Ленин на табуретке, вкручивающий в коридоре лампочку.
– Так это он её нам закрутил?
– Нет, он закрутил нам бейцим*!
– А что такое бейцим?
– Это как мозг, только больнее.

Я терялся.
– Мама, – докучал я матери, – а правда, что Ленин закрутил нам лампочку в мозг.
– Ой, вей! – роняла она поварёшку. – Кто тебе это сказал?
– Папа.
– Чему ты учишь ребёнка?! Ты хочешь цурес*?
– А что такое цурес?
– Цурес – это жить с таким поц ин тухесом!
– Ты живёшь с Брежневым? – ужасался я.

Вопросы вели к ответам, ответы к вопросам. Родителей эта цикличность приводила в бешенство, меня заводила в угол.

– Папа назвал мою учительницу некейве*. Кто такая некейве, мама?
– Тётя.
– Екатерина Семёновна моя тётя?

Из угла я почти не выходил, но и оттуда мне всё было слышно.
– Что это за язык? – спрашивал я.
– Еврейский, – отвечал папа.
– Научи!
– Оно тебе надо?
– Да.
– Оно тебе не надо.

Тогда я шёл к маме. Она жарила блинчики.
– Как на еврейском блинчики?
– Блинчикес.
– А вареники?
– Вареникес.
Картошку – “дрек” я помнил.

– А я знаю по-еврейски, – хвастался я своему другу тоже Эдику. Он приезжал на каникулы к бабушке и гордо именовал себя полукровкой.
– Моя мама русская, – объяснял он, – папа еврей, а дядя удмуртский сионист – женат на удмуртке. Хочешь тоже быть сионистом?

Конечно, я хотел.
– Вот, – говорил Эдик, расправляя на коленях чуть пожелтевшую газетёнку. – Сионистская, из самого Биробиджана.
“Биробиджан” он произносил шепотом.
– Это иероглифы, – пояснял, заметив, как округляются мои глаза.
– Что тут написано? – скользил я пальцем по диковинным строкам.
– Не туда, балда?! У сионистов всё задом наперёд?
И я вёл обратно. Но ясности это не прибавляло.
– Ну? – вопрошал Эдик.
– Вещь! – откликался я.

Вечером, кружа по комнате задним ходом, я говорил папе:
– Видишь, какой я сионист.
– Так-так, очень хорошо…
Папа смотрел хоккей.
– Сегодня газету из Бибиджана читал.
– Давай, давай, Харламов!
– Вырасту, тоже женюсь на удмуртке.
– Молодец!.. Что ты сказал?!

Эдик учил меня алфавиту.
– Это “А”, это “Б”… “В” у них нету… Это “Г”, это “Д”… “Ж” тоже нету.
– У сионистов нет “же”?! – таращился я. – Как же они пишут “ёжик”?
– В Биробиджане нет ёжиков.

Буквы сионисты экономили. У них не оказалось половины гласных и мягкого знака, не говоря о твёрдом. Любимое мамино “ой, вей!” не писалось, хоть режь.
– Маме это не понравится, – сокрушался я.
– Зато смотри, как красиво получается “коммунизм”!
– Да! – любовался я построенным из иероглифов еврейским коммунизмом. – А электри-фи-кацию можешь?
И Эдик старательно вывел мой заказ на дверях деревянного сортира. Электрификация получилась корявой.
– Ильичу бы это не понравилось, – покачал я головой. – Дорисуй хотя бы лампочку.

– Что вы, оглоеды, намалевали?! – подлетела к нам баба Лиза – русская половина Эдика.
– Лампочку Ильича! – растерянно пояснил я. – Сейчас коммунизм дорисуем.
Вытянув нас хворостиной, баба Лиза проявила, как выразился Эдик, бытовой антисемизм. И больше мы у неё коммунизма не строили.

За сочинение “Как я провёл лето” папу вызвали в школу…

– Занимался сионизмом?! – кричал отец. – Строил Советскую власть в туалете бабы Лизы?! Ты что, идиот?!
– Нет, я толковый шлемазл!
– Ах, толковый?!! – багровел папа, и репрессировал меня ремнём.
– Вот тебе “жаренный дрек с грибами”! – приговаривал он, а мама, качая головой, вздыхала:
– Мешигене цайтн! Сумасшедшее время!

Поц ин тухес* – ругательство (идиш)
Шлемазл* – бестолковый (идиш)
Гурништ* – ничто (идиш)
Дрек* – дерьмо (идиш)
Бейцим* – яички (идиш)
Цурес* – беды (идиш)
Некейве* – в разговорном идише женщина лёгкого поведения.

Эдуард Резник

Like! Share! 🙂

0
This website needs your donation!
Please, choose the amount of payment
  UAH/month tzedakah
Однажды Леонид Осипович Утесов засиделся в гостях у режиссера Московского цирка Арнольда Григорьевича Арнольда (Барского). Арнольд стал уговаривать Утесова остаться: ...
Читать
Жванецкий
- В чем дело, здравствуйте? Вы хотите войти, здравствуйте? Вы хотите ехать, здравствуйте? - Да, да, не беспокойтесь, дайте взойти ...
Читать
телекомпания Планета
Здравствуйте, дети. Тема сегодняшнего урока – «Откат». Кто мне скажет, что такое откат? — Откат – это денежный эквивалент благодарности ...
Читать
"Нам гумор подовжує життя", - це правило стосується не лише євреїв, але саме євреї так тонко і гостро можуть посміятися ...
Читать
Идиш
Одного разу якийсь єврейський кравець мав нерозсудливість відкрити крамницю в місті, де євреїв не любили, та ще й на головній ...
Читать